Еженедельник "Молодой Дальневосточник" > Галёрка > Хабаровский ТЮЗ: Маяковский, комары и череп в небе

Хабаровский ТЮЗ: Маяковский, комары и череп в небе


10-08-2018, 14:23. Разместил: Юрий Вязанкин

 

«Скорее всего, мест не будет в автобусе», - тревожились зрители и поглядывали на часы. Время было позднее.  Хабаровск полуночно пустел,  словно набирался сил после суетливого дня. Если бы не интрига – а как в этот раз вывернутся  тюзовцы в поисках нового театрального пространства, то домой  спать и переваривать в подсознании фестивальные эмоции.

Мест в автобусе хватило всем. Под размышления то ли литературного критика, то ли музейного работника, может быть, и сладко бы  заснулось, если бы не интрига:  куда нас везут?

Понятно, что у Владимира Маяковского юбилей - 125 лет. Понятно, что он весь такой урбанистический  до космичности. Понятно, что великий, что ему нужны заводские пространства, может быть, громадные стройки… Не до человечности тут, не до интимности.

«Видимо, повезут в аэропорт», - кто-то предположил из зрителей. Ага, под рев самолетов - рев Маяковского как символ исчезающей эпохи. Почему исчезающей? Давно исчезнувшей. Самолеты улетают - тают, ну и так далее… И почему-то повеяло холодком.

Всем раздали голубые бахилы. Зачем? Аэропорт проехали.  Далее мимо Матвеевка с легендарной шашлычкой, деревья, освещаемые фарами автобуса. Они казались злобными, от них шла какая-то дьявольская энергия. Вот-вот оживут, набросятся, пожрут, и от нас останутся одни голубые бахилы.

 А вот и искомое место. Ночь. Жуть. Комары – особые, хабаровские, злые. В темноте фантазия им придавала человеческо-маньячные черты космических мутантов. Для чего бахилы? Чтобы не испачкать обувь жаждущих встречи с поэзией обыкновенной деревенской грязью.   А грязи-то и нет. Если, конечно, в темноте не упасть сослепу в канаву.

Место представления – освещенный кусок поля рядом с проселочной дорогой. С другой стороны - темная громада деревьев. Толпа зрителей в голубых бахилах посреди дороги. Появись селяне, подумали бы наверняка, что это секта, а с учетом того, что звучал Маяковский, решили бы, что сатанистские сектанты - коммунисты или просто фанаты совка - решили оживить мумию Ленина.

«Не курите! Все-таки зрительный зал!» - кто-то сделал замечание, и зрители, окуривающие себя от комаров,  как школьники, пойманные училкой за гаражами, спешно затушили бычки. Это театр! Это священнодействие!

Чего, казалось бы, проще. Вот оно, пространство – сельское поле, звезды и проселочная дорога. И не дойдя до конца пути, зрители словно вздохнули и не выдохнули, словно замерли то ли  от предстоящего восторга, то ли от ужаса.   И исполинский для многих Маяковский в этом новом для многих театральном пространстве приобретал человечность, природность, словно скинув революционную шелуху.

Я, воспевающий машину и Англию,

может быть, просто,

в самом обыкновенном Евангелии

тринадцатый апостол.

И когда мой голос

похабно ухает —

от часа к часу,

целые сутки,

может быть, Иисус Христос нюхает

моей души незабудки.

Казалось, что духи стихий помогали Петру Нестеренко – режиссеру и главному исполнителю. В начале действа он был блажен, почти юродив. Чем не тринадцатый апостол, предавший Христа? А затем словно прорвалась плотина - и глотки не хватало, чтобы выплеснуть, изрыгнуть из глубин нутра всю страсть, всю бешенность энергии существа, который уже не подросток, но еще не мужчина – 22 года герою «Облака в штанах».

Небо было звездным, безлунным. Облака шли по кругу и в преддверии богоборческой части произведения образовали подобие черепа, разглядывающего и зрителей, и исполнителя, и освещенный кусок поля, и громаду черных деревьев, и казалось, что комаров и больше, и они злее, и воздух гуще и чернее.

Смотрите —

звезды опять обезглавили

и небо окровавили бойней!

 Между частями тетраптиха – бубнящие песни Виктора Цоя и группы «Кино», когда-то ждущих перемен. Они - словно холодный душ после драйвового и рвущего горло Петра Нестеренко. Ну дождались перемен, ну перестроились, пережили перестройку  и обратно вернулись. Пацаны довольны. 

Песни Цоя  словно подчеркивали всю малоразмерность мускулинности Маяковского в реальной жизни. И от этого хотелось бежать в темноту, вглубь сельской дороги, там,  где больше жути, больше комаров, где живут, как казалось,  неведомые чудища.

А потом снова Маяковский. И так несколько раз.  Словно пытались срывать со зрительских душ мозоли обыденности, а потом поливали цоевским привычно протестным бальзамчиком…

В финале – хор девушек, появившихся из многотравья:  

На баррикады, на баррикады,

Час битвы близок, вставай народ!

Смелее в битву! Долой тиранов!

Нас честь и слава победы ждет.

Тяжкий млад, куй булат!

Твой удар в сердцах родит пожар!

Пыл бойца жжет сердца, -

Марш вперед, сигнал на бой зовет!

Их революционное многоголосие  было и сладко,  и абсурдно, и все это почему-то напомнило купальские игрища. Так русалки завлекают полуночных путников обещанием любовных сладостей, так всякие революции привлекательны своей кровавой оргазмичностью. И чистоты в этом ни на сикль, если только не на 30 этих разменных монет.

…По темной дороге к автобусу молчаливые зрители возвращались под The Beatles. Украдкой оглядываясь на веселящегося среди многотравья, среди обольстительных суккубов революций, освещенных театральным фонарем,  тринадцатого апостола.  Нет-нет (по крайней мере, у мужской части) и словно искорка вспыхивала мысль: «Вот туда бы!  В глубины натурности, в этот бунт! А потом, скинув одежды и  остатки городской обыденности, в стожки, в мать-природу,  в революцию с головой со всей страстью. Даже надуманной».

 Через мгновение в автобусе, возвращающемся в город, - сонная томность. Как будто это было во сне – и тринадцатый апостол, и комары, и черная сельская дорога, и звезды,  и Петр Нестеренко, читавший Владимира Маяковского. Да был ли мальчик?

Юрий Вязанкин

Фото Натальи Ивацик

Тетраптих  изначально назывался «Тринадцатый апостол». «Когда я пришел с этим произведением в цензуру, то меня спросили: «Что вы, на каторгу захотели?»- вспоминал Владимир Маяковский

Поэт уже к тому времени посидел несколько месяцев в Бутырке. Итогом стало компромиссное и комичное название «Облако в штанах», выдуманное после долгих размышлений. В приступе безысходности, между прочим, Маяковский  едва не назвал поэму «Фуфайка».

Образ тринадцатого апостола пережил и царскую цензуру, и советскую, и для новейших исследователей Маяковского стал ключевым: так называется и биография поэта, написанная Дмитрием Быковым, и вышедшая несколькими годами раньше книга Карла Кантора. Последний стремится доказать, что Маяковский действительно был новым апостолом — одновременно Христа и Маркса.


Вернуться назад